Осколки снов. Тексты на ladyro.net


оглавление

 Дар                              

    Женщина в неприметной темной одежде вот уже второй час сидела на деревянной скамье и не отрывала глаз от одного из витражей, украшавших окна старинного храма – самого старого в этом небольшом городке. Витраж этот, говорят, был почти того же возраста, что и сам город. Он каким-то чудом уцелел во всех войнах, смутах и пожарах и до сих пор удивлял обычных посетителей и редких туристов чистотой цветов и ясностью линий. Что же до самого изображения, то никто уже не помнил, что за юная королева склонилась в слезах над разбитыми доспехами, и что за король умирает у нее на руках. Принято было считать, что это то ли какая-то местная святая, то ли малоизвестный мученик, но кто теперь мог сказать точно. Ясно было только то, что художник вдохновлялся реальными людьми – слишком уж живыми, необычными были лица на витраже.
   Женщина сидела неподвижно, и невозможно было разобрать, что за чувства отражаются на ее лице… лице, которое не имело возраста – бывают такие, не девочка и не старуха, а точнее и не скажешь. Старый священник наблюдал за ней уже давно, но так и не смог понять, почему это лицо кажется ему знакомым. Что-то оно напоминало, что-то далекое и давно забытое. А может его возраст играет с ним шутку, ведь что ни говори, восьмой десяток пошел.
   Даже если не пытаться ничего вспомнить, все равно женщина вела себя странно. Каждый день она приходила сюда между службами, направлялась прямиком к скамье и долго сидела перед витражом. Потом так же молча вставала и уходила, даже не перекрестившись. И вот эта манера тоже казалась священнику странно знакомой. Видно правду говорят, что старость – второе детство, и совершенно детское любопытство все же толкнуло старика вперед. Незнакомка обернулась на шаркающие шаги и на губах ее мелькнула мгновенная улыбка.
   - Здравствуйте… святой отец.
   - Простите, - пробормотал он, - но Вы не бывали здесь раньше?
   Снова странная исчезающая улыбка.
   - Нет. Но моя… бабушка жила в этом городе. До войны.
   Она медленно поднялась и направилась к двери, оставив старика вспоминать – лето, его первые месяцы после принятия сана и женщину, приходившую к этому витражу каждый день, и казавшуюся юному священнику такой таинственной и прекрасной.

* * *

   Неужели это Николас? Тот мальчишка в новеньком облачении священника и с робким пушком над губой – но он теперь старик. Сколько же лет прошло? А так ли это важно? Она давно перестала считать года, да и столетьям счет иногда теряла. Все они сливались в ее памяти в одну мутную серую картину, и события, люди, лица растворялись в этой мути, терялись, забывались, становились лишь тенями. Всегда живым и ярким в ее памяти был только один день. Только один человек.
   - Не выходи туда, прошу. Я боюсь, мне страшно… я не хочу терять тебя.
   Он осторожно разгибает ее пальцы, намертво вцепившиеся в его плечо, подносит их к губам.
   - Я должен идти. Может быть так мы сможем избежать большего кровопролития. Послушай, я король, и это мой долг – принять вызов. Все будет хорошо. Посмотри на меня... ты слышишь? Я вернусь, обещаю тебе.
   Руки бессильно падают, бледные губы пытаются улыбнуться.
   - Иди, любовь моя. Я жду тебя… жду. Возвращайся.
   Он вернулся. Шум шагов за стеной заставил ее вскочить, уронив вышивку, что помогала отвлечься от страшных мыслей. Распахнутые двери, толпа, встревоженные голоса, носилки – а на них…
   - Я вернулся, - на его губах запеклась кровь. И на лбу. И в волосах. Кровь была везде, кровь была на ее пальцах, которые бессильно дергали искореженные, помятые доспехи, не сумевшие защитить его.
   Конечно, ей помогли. С трудом сняли доспехи, вызвали лекаря. Она стояла, прижав к губам руки и не отрывала глаз от его лица. Пожалуйста, не забирайте его у меня. Он – все что у меня есть. Моя жизнь. Мое дыхание. Пожалуйста…пожалуйста…
   Лекарь медленно поднялся, развел руками, пряча глаза.
   - Простите, Ваше Величество.
   Она упала на колени, беспомощно заламывая руки. Как же так? Почему? За что? Она не может его потерять, нет, это невозможно… С трудом сдерживая слезы она пыталась зажать его раны, слишком многочисленные раны, чувствуя, как убегает между пальцев его жизнь, а вместе с ней и ее собственная – ведь она не сумеет без него. Наверное, он что-то почувствовал, заметил в ее глазах, потому что из последних сил попытался подняться.
   - Только пообещай мне, что ничего не сделаешь, когда я… уйду. Слышишь? Я не хочу, чтобы ты натворила глупостей. Ты должна жить, ты справишься, ты ведь сильная. Обещай мне, слышишь? Обещай…
   Она бессильно качала головой. Как она может обещать? Весь смысл ее жизни уходит, исчезает на глазах, у нее больше нет причин оставаться на земле – как она может обещать? Он метался, дыхание уже вырывалось со страшным хрипом, но он все твердил, поймав ее руку:
   - Обещай…ты должна жить, должна… обещай…
   И, сдавшись, она коснулась пальцами его губ.
   - Я обещаю.
   Успокоенный, он уронил голову на носилки. Он даже успел улыбнуться и шепнуть еще раз: «Живи, пожалуйста… живи». А потом все закончилось.
* * *

   Она честно пыталась сдержать обещание. Выдержала похороны, вынесла все поминальные службы и соболезнования. Старалась не проводить все время у усыпальницы. Старалась отвлечься, вникнуть в дела города. Старалась, изо всех сил старалась делать то, что обещала – жить. Только как жить, когда погас единственный огонь, согревавший тебя в этом мире, когда каждый день превращается в бесконечно долгую битву со временем и одиночеством. Сил не хватало, не хватало ни слез, ни молитв, ни упреков. Обещание – вот единственное, что держало ее, и это обещание помогало ей прожить целый год. Целый год пустой, бессмысленной, неживой жизни. А потом она сломалась. Проклиная свое предательство и удивляясь нахлынувшей вдруг радости освобождения, она делала все очень взвешенно и обдуманно. Объявила, что будет молиться весь день, отослала ближайших служанок, заперла дверь и позаботилась о том, чтобы замок не смогли открыть. Кинжал был острым – об этом она тоже позаботилась. Как-то отстраненно она смотрела, как лезвие разрезает кожу и плоть, как тонким, но сильным фонтанчиком бьет кровь, как уже непослушные пальцы перекладывают кинжал в другую руку – для верности… подступающая темнота показалась ласковой и доброй, и засыпающий разум отказался услышать тихий шепот – «Живи, пожалуйста…живи».
   Вот только кровь запеклась слишком быстро, а служанка неожиданно вернулась, а замок выдержал, зато не выдержала дверь. И ласковая темнота обернулась холодными простынями, встревоженным лицом лекаря и осуждающими гримасами монахов.
   Когда она немного окрепла, первое, что сделала – выбралась ночью их комнаты мимо уснувшей служанки. Никто не попался ей на пути – через дворец, по улицам, к главному собору, внутрь, по лестнице, вверх, под самый шпиль, через маленькое окошко – на карниз… Ей даже не пришлось закрывать глаза, ноги сами шагнули – вперед, туда, к булыжникам мостовой.
   Резкий порыв ветра шепнул «Живи, пожалуйста…живи»…запутался в широкой рубашке и подтолкнул ее к невесть откуда взявшейся на площади телеге с соломой.
   Тогда она еще ничего не поняла. Конечно, ей пришлось покинуть город. Городу не нужна была безумная королева, а ей не был нужен город. Сколько их было с тех пор – городов, деревень и поселков? Она не помнила. Смутно мелькали в памяти другие попытки – кубок с ядом, вдруг треснувший в руках; клинок, чудом прошедший рядом с сердцем, не повредив артерий; морская волна, выбросившая ее на берег; рвущиеся веревки, ломающиеся лезвия, заедающие пистолеты… Было время, когда она с безумной одержимостью искала смерти. Бросалась в гущу любой войны, пускалась в плаванье в сердце шторма, скакала на бешенных лошадях, взбиралась на высочайшие скалы, уходила зимой в чащу леса – все бесполезно. Смерть отвернулась от нее. И даже от старости умереть ей не удалось – теперь из зеркала на нее смотрело безвозрастное лицо. И вновь и вновь, наяву, во сне и в видениях ее преследовал тихий шепот: «Живи, пожалуйста… живи».
   Она пробовала жить, но мешала память. Она топила ее в алкоголе, глушила наркотиками, пряталась за славой и за безвестностью. Ее любили многие, но она, к собственному ужасу, оказалась однолюбкой. По ночам, во сне, она все еще чувствовала его объятия и его улыбка заставляла забыть обо всем на короткий счастливый миг – но миг проходил, сон заканчивался и все начиналось опять. Она мысленно умоляла его отпустить ее. Она ненавидела то, что он сделал с ней. Она называла его последнюю просьбу проклятием. Почему, почему он оставил ее, бросил, не позволил последовать за собой? Почему? За что обрек ее на эту боль?
   Что толку травить себя глупыми вопросами? Он любил тебя. Он хотел тебя спасти. Он ведь подарил тебе вечную жизнь, что же ты не радуешься, разве это не самый щедрый дар, о котором мечтает каждый любящий? Странная женщина с лицом, которое не имело возраста – бывают такие, не девочка и не старуха, а точнее и не скажешь - бессильно опустилась на колени возле старой полуразрушенной усыпальницы.
   Жизнь моя, любовь моя, подари мне смерть.

© Rohirrimka

оглавление


Тексты Ссылки Guestbook